«Ход времени принять не плача…».
В метафизически заданном пространстве с конкретными географическими точками — реальная жизнь лирической героини, точнее, лирического двойника поэта.
Поскольку немало общего угадывается, проступает и даже прямо просматривается у них начиная с биографии:
Где мои ровесники? Их нет.
Редко-редко одногодка встретишь.
Поколенье неродившихся на свет,
Чёрная дыра на белом свете.
Где вы пребываете сейчас,
Дочери и сыновья народа,
Призванные жизнью, что как раз
Родились бы в те четыре года?.. <…>
До меня ведь лишь теперь доходит,
Что одна из тысячи живу,
Что со мною чудо происходит.
Так случилось, что от пуль вдали
Моего отца в моей отчизне
Лагеря для жизни берегли,
Несвобода берегла для жизни.
Мать в соседнем лагере была.
Их освободили в сорок третьем.
На юру свобода их свела,
В стороны их разбросает ветер.
Сколько страшных, грозных сил сошлось:
Сталин, Гитлер, воли два ожога, —
Чтоб дитя на свете родилось.
Вот и родилась я, слава Богу! <…>
Проклинаю, славлю этот мир,
Где и катастрофы детородны.
Тысячи живых, горячих лет.
О судеб людских библиотека!
Вот идёт История, и след —
След имеет форму человека…
«Навек провинциалка, полукровка», Зинаида Палванова родилась «за непроглядной Потьмой», в посёлке Явас Зубово-Полянского района Мордовской АССР — центре системы исправительно-трудовых лагерей «Темлаг» (Темниковский лагерь), где после отбытия срока остались её родители. Мама работала в школе учительницей. Папа был ветеринарным врачом и после лагеря работал на местном конном заводе.
Потом Подмосковье, деревня за 101-м километром:
Красивое чувство глубокой печали —
Несбывшимся детством пахнет оно…
А так скажет в другом стихотворении:
Тарелку вылизывать дочиста
Привычка с детства осталась.
Да, после войны было голодно.
Картошку восторженно ела.
А в проруби было холодно —
С разгону в неё влетела.
«Отчего к спасенью эта страсть?» — спросит она себя спустя много лет, ставя в банку подобранные «сломанные ветки», «павшие цветы» и умоляя их «выжить, расцвети» и заранее зная ответ:
Видно, в местности той измождённой
Столько тьмы скопилось в годы те,
Что любой ребёнок, там рождённый,
Был заначкой света в темноте.
Видно, столько муки неизвестной
Залегло навеки в том лесу,
Что бессмертье жизни поднебесной
Я в себе нечаянно несу.
В Израиль уехала в 1990-м.
«Первые десять израильских лет, — говорит, предваряя в одном из журналов подборку своих стихов, — прошли в тумане выживания, устройства на новом месте.
В новом веке принялась путешествовать <…> На сентябрь 2001-го пришлась первая поездка в Россию. В Израиле тем временем началась интифада1 В Иерусалиме, где я живу с 1997 года, то и дело взрывались автобусы. Стихи, которые я писала в то время, израильский критик Михаил Копелиович назвал “актуальной лирикой”».
Часть «актуальной лирики» — в разделе «Ближневосточный рейс (1990–2004)». Реальность трагического события подчёркивает конкретная дата, ставшая названием одного из стихотворений — «9 августа 2001 года»:
Теракт в центре Иерусалима.
Страна впилась в телевизоры.
Все экраны в крови.
Звонки телефонные — один за другим,
Израильские, московские, американские…
Как в день рожденья.
Из того же раздела:
Взорвался осёл у автобуса.
Осёл — арабский, автобус — еврейский.
Автобус остался цел,
Чего об осле не скажешь.
Добрые люди, умные люди
Навьючили смертью на этом свете
Понурого, тихого —
И погнали на тот.
И никто не сказал ему,
Что он в рай попадёт.
И — о Холокосте, поднимающее исторические пласты, заставляющее о многом задуматься и не забывать:
Жаром тех европейских печей
Дохнул на Израиль знойный хамсин2
Тем европейским странным дымом
Пала на землю сухая мгла.
Тенью огромной еврейской смерти
Легла на дома евреев ночь.
Завтра утром наступит утро —
Утро Дня Катастрофы.
И все предсмертные вопли,
Сдавленные в один-единственный,
Вырвутся мощно и ровно.
Три остальных раздела книги — «Рябиновый сад (1963—1989)», «Самая правдивая правда (2005—2017)», «Искусство пожилой ходьбы. Из новых стихов (2017—2018)».
Среди опорных слов — время, любовь, жизнь, смерть, полёт, старость. Причём последнее в поле зрения поэта уже в ранних стихах: «Боюсь подумать, что устала, / Что старюсь незаметно я».
«Докатилась я до заката». С течением лет разговор о старости становится почти неотступным. Чтобы прийти к такому выводу:
Всё правильно, всё правильно в природе.
Я принимаю жизни естество.
О Господи, лицо моё уходит,
Не удержать, не удержать его.
Не удержать моей упругой кожи,
На смену ей усталая идёт.
Как на сестру, я на себя похожа.
Я старюсь, а сестра — наоборот <…>
Я помогу единственному чуду,
Подвластна мне единственная прыть:
Я добрая старуха буду.
Иначе мне красавицей не быть!..
И к такому:
Порой со стороны гляжу
На собственное выцветанье.
Впервые старость прохожу,
Как в первом классе — вычитанье <…>
Сквозь удивление и боль,
И сквозь надежду, если честно,
Я наблюдаю за собой.
Мне интересно.
Уже в ранних стихотворениях и мысли о смерти, как в посвящённом памяти известного московского искусствоведа Бориса Николаевича Симолина, преподававшего историю искусств в московских театральных вузах:
В апреле снег без Вас впервые стает.
Я помню, как Вы объясняли смерть:
Нет человека в миллионах мест,
А тут ещё в одном не станет.
Но утаили Вы тогда,
Что вслед за этой простотою
Всех миллионов пустота
Обрушивается пустотою.
Из той же серии «Песочные часы», «Излёт», «Словно сводки с фронта…».
Так или иначе преломляясь, тема смерти — бессмертия звучит от странице к странице всё настойчивее:
Как тягостна морока выживанья,
Как сладостна свобода от неё!
Ещё сильны надежды и желанья
И всё острее жизни остриё.
Однажды, как стрелу, меня запустит
Незримая судьба. Вопрос — куда?
Хочу прийти я к этому без грусти.
Средь бела дня мне подмигнёт звезда…
Откуда-то пахнуло базиликом.
Готовясь к смерти, словно к торжеству,
Поющей нищей в городе великом
Безудержно живу.
«Пусть уходить, но сгорая, сгорая» — словно девиз лирического «двойника» поэта.
А это стихотворение без названия процитируем полностью:
Перед полётом дальним,
Перед исходом летальным
Делать лишь самое важное,
Пусть и не самое срочное, —
Вот постиженье отважное,
Вот поведение точное.
«Бесконечного этого мира частица», когда-то поэт мечтала:
«Мне бы чуда-юда
Посказочней: чтоб я была жива
Всем существом своим и чтоб слова
Живые говорила я отсюда».
«Времён и чувств» распутывая «клубок», неторопливо, без суеты сшивая «края судьбы», перебирая в памяти все свои «виражи, куражи», «рубежи», поэт сохраняет верность своим мечтам и поныне:
……..одолев себя,
Ход времени принять, не плача,
А вызнавая и любя.
Сказать на линии изгиба,
Не под волной, а на волне,
Часам таинственным спасибо
За время, что досталось мне.
О чём ещё?
Боже, поселиться бы в Рамоте
Птицей! И смотреть до самой тьмы
В долгом тёмно-розовом полёте
На холмы, на здешние холмы.
И сцепить в полёте негасимом
Всё, что было. И в последний миг,
Попрощавшись с Иерусалимом,
Попрощаться с жизнью напрямик.
Картинки прошлого — в «цветной» неразберихе «снов» и наяву. Объяснение тому — тоже в стихах:
Под звёздами, под потолками
По речке времени сплавляюсь,
А дневниками, как руками,
За дни прошедшие цепляюсь.
Хочу я вспомнить по порядку,
Чтоб затащить в свою тетрадку
Всё, что там было,
Пока тот цвет не позабыла,
Пока тот звук не позабыла…
Но краток письменный порыв —
День сущий груб и неотложен,
День сущий весел и тревожен,
День сущий нищ и тороплив.
В отличающих «неслышным» открытым диалогом с самой собой и с тем, кому лирический двойник поэта доверяет свои строки, немало личного — в них «тайны бытия земного». Любовь, дружбы, измены, отношения с друзьями и родными. И — одиночество:
Прозрачно одиночество. Прозрачны
Домашние дела. Прозрачна осень.
И не прозрачен только человек,
Уныло, беспощадно близкий…
Та же горечь одиночества в стихах «Позвонило прошлое…», «Осенние даты», «Рябиновый сад».
Но вместе с тем стихи Зинаиды Палвановой наполнены светом. Потому как:
Так вот моя главная страсть
На этом свете —
Сам этот свет.
И солнечный свет — его непременная составляющая. Не случайно стихотворение, в котором явственно слышны библейские мотивы, так и называется — «Солнечный романс». Ярким солнечным светом насыщена «Благая весть»:
Утром в Иерусалиме,
В переулке вертикальном, —
Счастьем, словно откровеньем,
Озарённое лицо.
Никогда я не узнаю
О прямой причине счастья
Утром в Иерусалиме.
И неважно, и неважно.
Есть оно — об этом весть.
Что ж, ведь это — Иерусалим, «вечный город, к небу самый близкий», которым не устаёт восхищаться, любоваться поэт:
Всё, что происходит в этом городе:
Раз — приподнято и два — подсвечено.
И за всем, за всем происходящим —
Задник, на котором что-то вроде вечности.
Не ускользает мимо него и «неизъяснимый свет» лиц иных «старушенций», светящихся «каким-то мирным духом»:
Его питают неземные выси,
Он рядышком со смертью, посмотри,
От кожи и от рожи независим,
Струится потихоньку изнутри.
Я помогу единственному чуду,
Подвластна мне единственная прыть:
Я добрая старуха буду.
Иначе мне красавицей не быть!..
Палитра выразительных средств Зинаиды Палвановой многоцветна.
Здесь и красочные точные эпитеты: «Нагие худенькие мощи ёлок, / И вдох, как ёлка, серебрист и колок»; «малахитова даль морская»; «старенье злое»; зимнее одиночество.
И удивительно верно найденные метафоры: «Как цветущая вишня, компостер / Лепестками осыпал меня…»; в горы «вонзит безжалостно» солнце «шпоры»; изморозь на виске друга, похожая «на морскую пену, кстати»; солнце — «открытая рана», «молча» алеющая «в тёмном окне» весной на рассвете; «Вечный двигатель — время»; «Храм восхода — он и храм заката…»
И игра со сравнениями («Холода будто ветром сдуло…»). В том числе ситуационно весьма неожиданными:
Наткнулась как-то на бумаги,
На рифмы юности моей,
И устыдилась бойких дней,
Суждений, глупых до отваги.
Но вот я снова на тетрадь,
На почерк юности наткнулась.
Разобрала и улыбнулась,
Как над уснувшей дочкой мать.
И игра с фразеологизмами:
С таинственной жизнью играя,
Весёлая до бесстыдства,
Дойду до самого края
И загляну, умирая
От старости и любопытства!
На той же игре с устойчивым словосочетанием «место под солнцем» построено, по сути, всё одноимённое стихотворение.
Что ещё? Реминисценции: «Безнадёжно и грустно вполне. / Тяжела ты, шапка поэта!»; «Солнце осеннее мягко стелет»; «А завтра новый день случится — / Обыкновенный, ломовой. / Как лошадь, жизнь моя помчится / К себе домой»; «Ну вот и осень на земле Святой. / Листва не осыпается, не чахнет. / Мы величали осень золотой, / А тут вечнозелёной дело пахнет».
Или такое хорошо узнаваемое камерное «включение»:
Когда б в чужую душу заглянуть
Душа хоть на мгновение умела,
Увидел бы он двор, просторный, белый,
Как самую таинственную суть
Того, что происходит между нами…
Что ещё? Излюбленный и умело «вписанный» поэтом оксюморон: «От счастья, от одиночества / Все карты на стол я выложу»; «Лето. Полнота существованья / Всей природы. Некуда полней. / Лето. Пустота существованья / В городе оставшихся людей»; На фоне бодрой усталости / Грядущее всё ясней…», «Никого не кляня, ни с кем не споря, / Помолодею с горя».
Перечислять её авторские ёмкие, философски настроенные оксюмороны можно бесконечно:
Холода будто ветром сдуло,
И зацвёл миндаль на задворках.
Я лицо в него окунула —
Пахнет счастьем тревожно и горько <…>
Этот запах — он всё обещает,
Ничего не изменит он.
Вот фрагмент «Концерта Юлия Кима в Иерусалиме»:
Заявки наши под конец исполни —
Под шум дождя и вспышки дальних молний,
Под стук уставших молодых сердец,
Исполни хриплым голосом, певец!
Безжалостно тебя жалеет каждый.
Спой про коня, про исступленье жажды!
Опять, опять заходится душа…
Жизнь хороша и песня хороша.
Отметим и аллитерацию («Живя ещё, но жизнь уже итожа, / Деньки, что деньги, проверяй на свет»; «Увы, творится на земле земное»; «Где же правда правдивая самая? / Вот она — когда вырвется строчка, / Как нарыв прорывается или почка, / И я, как дура, всплакну») и концентрирующий внимание читателя полиптотон: («У тебя под ногами — / Сокровище настоящее, / Сокровище настоящего»; «В море из номера перетекая, / Мы отдыхаем от жизни при жизни»).
И другие «работающие» на стилистику стиха повторы. Например, здесь они осязаемо усиливают разгоняющееся «наподобие самолёта» время — время, что «Работоспособно на зависть. / На стрелках не видно пота»:
По электронной почте получаю
Методики обогащения.
Не успеваю прочитать,
Не успеваю применить.
Куда мой минус в банке деть?
Не успеваю богатеть!
По электронной почте получаю
Чудесные рецепты исцеления.
Не успеваю прочитать,
Не успеваю применить.
Куда мои болячки деть?
Не успеваю здороветь!
Насыщенные тонкой грустью или мягкой иронией, строки стихов нередко афористичны: «Не в потёмках, а в потомках — предки…»; «…долги долгами, / А нежность нежностью»; «Свет земной любви неизъясним»; «Страсть старости — здоровый образ жизни!»
…Правда, по острому наблюдению Зинаиды Палвановой, пахнет «просто и горько». Как тот зацветший горький миндаль…
«Счастье — это чудовищно просто!» И добавляет:
А ведь и правда, совсем немного
Нужно тебе для счастья,
Маленькая женщина!
Просто мечта, просто мечта —
Чтобы душа не была пуста.
«Дни мои стремительно просты» — так скажет она же. Умение находить радость в неприметном, самом неброском отпущено немногим. Это, увы, сегодня редкость редкая.
Радует сердце любой пустяк.
Ласкает лицо безмятежный ветер.
Арабский малыш улыбается так,
Что невозможно ему не ответить.
Простые слова, словно отшелушенные от сора хлебные зерна, поэт слагает в рифмы и ритмы, задавая «верный тон».
В «столкновении» этих простых слов неожиданно появляются новые смыслы.
Так рождаются стихи…
Я — имущая и неимущая.
Что же есть у меня?
Жизнь сама — для начала,
Душа и тело.
А ещё — сын и внучка,
А ещё — любимое дело
(Выражаясь высокопарно,
Путь мой, стезя),
А ещё — любовь,
А ещё — друзья.
Я — богачка несметная.
Забывать об этом никак нельзя.
А о том, чего нет, —
Перечислять слишком долго! —
В суете нежнейшей
Напрочь следует забывать.
А то примется небо
То, что есть,
Из рук вырывать…
В общем, правда самая сущая:
Я — имущая!
Рецензия в стихах
* * *
Явившейся на свет за непроглядной Потьмой –
мой дружеский привет и панегирик вот мой.
Её стихи просты – о будничных заботах,
но в них находишь ты возвышенное что-то.
И это не приём – врождённое начало:
мы тихонько поём, а – громко зазвучало.
Она не терпит¸ нет,- ни грохота, ни дыма.
Ей видится во сне: планета невредима.
Планета и страна, где волею Господней
теперь живёт она в такой дали от Потьмы.
Ей хочется избыть и ненависть, и робость,
ей хочется забыть про взорванный автобус,
про ослика того, что нагружён поклажей,
избавившей его навеки от миражей.
Ей хочется… Увы, мы в двадцать первом веке
всё строим на крови, неистовствуя зверски…
Это сочинено «не отходя от кассы». А четыре года назад я посвятил Вам другой стишок, но постеснялся познакомить с ним адресата. Теперь была-не была.
* * *
Простой, порой нескладный,
конфузящийся стих,
но на душе отрадно
уставилось, как стих
раскат его негромкий,
но бьющий точно в цель.
И никакой поломки
не сыщешь в песне сей.
Пусть кто-то громыхает,
ревёт, как самолёт,
и дерзкими стихами
мне слух и душу рвёт.
Такой не достучится
до моего нутра.
А у неё вещица
имеется одна.
Нет, не одна, понятно,
но эта в полный кайф:
про ослика, в теракте
погибшего. Рука
навьючившая смертью
арабского осла,
с не значившимся в «смете»
десятки унесла.
О них в стишке ни слова,
но так я чую их,
и вижу пятна крови,
и слышу чей-то крик…
Стишки, конечно, не Бог весть что, но искренни. В них – благодарность за пережитое омовение.
Будьте счастливы и благополучны вместе со всеми своими близкими.
М.Копелиович
Взорванный Новый год,
или ассоциативные размышленил о поэзии
Зинаиды Палваповой.
Затем был на ее авторском вечере в московском Доме литераторов и на её выступлении в литературном объединении. Стихи поразили своей ёмкостью, ассоциативностью и многоплановостью. Особенно это относится к одной из ее последних публикаций в “Дне поэзии” за 1989 год, который вышел в марте 1990 года, спустя два месяца после отъезда Зинаиды на историческую Родину. В самое разное время в беседах со мной о стихах Зинаиды Палвановой прекрасно отзывались такие, не похожие друг на друга, поэты, как Александр Коренев — мой покойный учитель, Владимир Соколов, Юрий Влодов, Сергей Каратов.
Великий Огюст Кювье в своё время доказал, что по одной-единственной кости, зная законы анатомии, можно воссоздать облик двадцатитонного динозавра. Приблизительно о том же писал Николай Глазков, когда предлагал выпить
“За такие стихи настоящие,
Что, как кости зверей, не умрут”.
Поэтому возьмем всего лишь несколько косточек из поэтического мира Зинаиды Палвановой. Перед нами стихотворение, которое начинается строчками:
“Что творится со мной, посмотри:
Был один Новый год — стало три.”
Дальше она пишет, что второй Новый год на исторической Родине пришел неожиданно: “А второй пришёл неожиданно, Неопознанно, словно труп”.
Юрий Олеша писал, что четыре строчки Фета:
В моей руке — какое чудо! –
Твоя рука,
И на траве два изумруда-
Два светляка! - могут служить эпиграфом чуть ли не к “Божественной Комедии” Данте.
Так вот строчки Зинаиды Палвановой:
А второй пришел неожиданно,
Неопознанно, словно труп. — могут служить эпиграфом к любой прозаической эпопее, будь то “Война и мир” Толстого, или же “В носках утраченного времени” Пруста. Год, смытый, стёртый и “неопознанный, словно труп”. Так мы все сейчас не можем опознать ни нашу прошлую жизнь, ни своих бывших друзей, ни самих себя. Эта Строчка говорит о “неопознанном, словно труп, недавнем Новом годе, но подразумевается в ней вся наша прошлая и, возможно, будущая жизнь. Строчка эта — своего рода “воспоминание о будущем”. Пароль, код к еще не написанным эпопеям о “времени и пространстве”. Дальше идут строчки:
Новый год без Нового Года,
Без тебя за столом позади,
Засыхает в тоске Исхода
Елка-палка в моей груди,”
Строчки:
Засыхает в тоске Исхода
Елка-палка в моей груди. — по свежести, необычности и незатасканности можно сравнить С—
Пусть неизменен жизни новой
Приду к таинственным вратам, Как Волги вал белоголовый
Доходит целый к берегам! - Языкова и “Свежела кровь зарезанной травы” Диомида Костюрина, от которых в нос бьёт “зеленя”.
“Засыхает в тоске Исхода
ёлка-палка в моей груди.” - В этих строчках засыхают, нет, обугливаются, А, может, словно град Китеж, уходят в неизведанные бездны подсознания - синий снег, Звенящее серебром Рождество, золотисто-светлая новогодняя ёлка, которая осыпалась и –почерневшая - лежит на мёртвом сером снегу нынешней российской действительности,- нет, в нашей груди, как навечно вошедший, сроднившейся с плотью и кровью, щемящий и до конца ещё не осознанный осколок детства. И, наконец, тишайшее и громоподобное:
Мы из тёртых жизнью, из битых,
В нашем воздухе длится он,
Новогодних игрушек разбитых-
Сокрушительный детский звон!
Здесь - наше снежное российское детство как бы придвинулось и стоит рядом. Оно - словно сквозит, как уже не существующий давний новогодний снежок из случайно сохранившейся детской варежки. В нем вся наша нежно-мучительная раздвоенность по отношению к стране Исхода. Как писал Катаев в “Алмазном Венце” - “Самое сильное в человеке - это его начало.” Так вот, детство в стране Исхода ещё долго будет колобродить в наших душах - и громоподобная и одновременно кроткая тишина этих строк ещё долго будет греметь в нас сильней, чем “гул погибельной Цусимы”, и некая - стоящая посреди белой безнадёжности огромная ледяная печь будет Втягивать нас, вернее - ещё блуждающие в этой сквозной безнадежности наши души, в Себя, как втягивала в себя Колыма сквозящих на ветру безымянных зэков.
Незадолго до смерти Набоков писал, что у него нет никаких материально- имущественных претензий к большевикам за то, что они конфисковали имение, забрали все, что могли, сделав его почти нищим; Единственная претензия - чисто иррациональная - за то, что они разбили все его светлые воспоминания о детстве. Так же и мы. Что нам оставленные машины и дачи? Да и у кого они были? А вот взорванный в нас Новый год, расколовшееся на множество смертельных осколков, словно зеркало из “Снежной королевы”, Рождество. Да, воистину это страшней, чем “гул погибельной Цусимы”. Ведь это не просто звон разбитых в детстве новогодних ёлочных игрушек. Это наши разбитые судьбы, это поминальный звон по убиенным, заживо погребённым поколениям, которые, в отличие от поколения Хемингуэя, Фолкнера и Томаса Вулфа, оказались по-настоящему потерянными для искусства, а, может быть, и для самой жизни.
Новогодних игрушек разбитых
Сокрушительный детский звон.
Эти строчки можно взять эпиграфом к какому-нибудь большому роману о детстве, расколовшемся, взорванном на той, доисторической Родине...
ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ
(Зинаида ПАЛВАНОВА. «Счастье без прикрас».
Иерусалим, изд. «СКОПУС», Библиотека Иерусалимского журнала, 2002)
В перерыве я подошёл к нему и спросил, как согласовать с этой мыслью тот факт, что мы, как и многие тысячи «русских» евреев, плывём сейчас по течению – уезжаем в Израиль. Он ответил: «Сейчас вы спасаете свои жизни; это по еврейским законам превыше всего. А вот когда приедете – всё равно плывите против течения!»
Я вспомнил этот, давний уже, эпизод, прочитав новую книгу стихов Зинаиды Палвановой. Не знаю, знакома ли поэтесса с философской формулой древнего цадика, но стихи её, сложившиеся в сборник со знаковым названием «Счастье без прикрас», убедили меня: она плывёт против течения.
Что я вкладываю в эти слова? Если присмотреться к сочинениям израильских русскоязычных поэтов последнего десятилетия, выяснится, что в подавляющем большинстве всё их многообразие сводится к трём-четырём основным мотивам. У одних авторов это эйфорические и даже ура-патриотические стихи об Израиле, о его красотах и благодати; у других, наоборот, ностальгические стихи о покинутой стране (иной раз оба эти мотива странным образом сочетаются у одного и того же человека). Далее, это стихи о тяготах абсорбции и их мужественном преодолении героическим автором – и рядом с ними почти обязательно стихи о великих евреях прошлого и настоящего (подразумевается, что автор где-то рядом с ними…). Таков основной поток.
Зинаида Палванова вне этого потока. Она давно уже идёт в поэзии по своей дороге, а коль скоро жизненная дорога привела в Израиль, то в стихах эти две дороги не могли не слиться. Сама поэтесса в авторском предисловии сказала очень точно: «Спросят меня: ну как ты там, довольна ли, не жалеешь ли, что уехала? Что ответить? Любой однозначный ответ будет звучать …однозначно».
А стихи Палвановой почти всегда неоднозначны, потому что вмещают в себя многообразие действительности с её бытом и взлётами, радостями и бедами, трагичностью и юмором. И обо всём этом рассказывается совершенно без пафоса, негромким голосом и с доверительной, даже исповедальной интонацией, так соответствующими реальному мироощущению, реальному голосу и реальной интонации этой милой и обаятельной женщины, дружба с которой уже много лет согревает мою душу. Не хочу скрывать того факта, что пишу совершенно субъективно и не претендую на то, чтобы поверять алгеброй гармонию. Просто я слышу и чувствую замечательную гармонию в поэзии Зинаиды Палвановой – и о том пишу. Сборник можно открыть на любой странице – и с первых прочитанных строк узнать автора. А свой голос, своя интонация – единственно самоценное и редкое качество в поэзии.
Но почему же всё-таки «против течения»? Прежде всего, по содержательной сути стихов. Вся книга Палвановой – о маловероятном: о счастливой встрече двух немолодых одиноких людей, о поздней любви и обретённом наконец счастье своего дома, наполненного редким в наши дни взаимопониманием; а то, что это всё случилось в Израиле, не переполняет стихи восторгом, а только сопровождается тихим вздохом благодарности Иерусалиму, Святой земле, Всевышнему… (вслушайтесь, как негромко и неброско сказано: «несомненным участьем с небес повеяло»). Оттого пейзажи в стихах – не ошеломляющие, а соразмерные взгляду; о трудностях абсорбции говорится чуть-чуть иронично («Синевою небосвод / с птицею поделится. / А неустройство подождёт, / никуда не денется.»); а любовная лирика – лучшие, на мой взгляд, стихи сборника – чиста и прозрачна, но чуть горчит, как и положено на склоне лет:
И глупая женщина,
напоминающая мужу на ночь
о долгах, о проблемах,
подходит к нему и трётся
седеющей головой
о поникшие сильные плечи.
Потому что долги долгами,
а нежность нежностью.
Любовные стихи, когда они продиктованы истинным чувством, в комментариях не нуждаются, но я всё же рискну обратить внимание читателя на эти потрясающие «поникшие сильные плечи». Вот уж воистину, мы диалектику учили не по Гегелю…
Теперь о форме. И тут Палванова не плывёт по течению. Бóльшая часть стихотворений книги – верлибры. Сочинители русских верлибров, коих в последние два-три десятилетия стало как-то уж чрезмерно много, в большинстве своём просто подражают западноевропейским и американским образцам, не чувствуя русской поэтической просодии, записывая мысль (или подобие мысли) первыми попавшимися словами и не давая себе труда (или не умея) придать этой записи хоть какую-нибудь звуковую форму. Вообще не очень понятно, какое отношение такие рубленные отрывки прозаического текста имеют к поэзии.
Не то у Палвановой. У неё и «обычные» стихи частенько достаточно свободны по форме – то ритм слегка ломается, то по ходу меняется строфа, то белый стих как бы невзначай превращается в рифмованный. Мне представляется, что это традиция Бориса Слуцкого, но изящно трансформированная на женский лад:
Хотела достать из сумки стихи,
а достала счета.
То ли сумка не та,
то ли жизнь совершенно не та.
Как и у Слуцкого, стержнем стихотворения у Палвановой служит точно найденная разговорная интонация. Когда я говорю «точно найденная», я, конечно, имею в виду не уподобление стихов прозе, а такое звучание стиха, которое достигнуто прицельным выбором слов и их сочетаний. А это даётся, говоря словами самой поэтессы, «стихопарением, стихотвореньем свободным» (здесь, понятно, стихотворенье – не объект, а процесс):
Склонясь над белым светом,
Создатель наш таинственный
Живописует жизнями
И судьбами, как виршами,
Безудержно вершит.
При таких внутренних перекличках рифма становится и вправду необязательной – вот вам и шаг к стиху, свободному от всех «обязательных» категорий.
Лучшие верлибры Палвановой неординарны по мысли и совершенны интонационно. Хочу выделить особо «Похороны на холме Саула» и «Старые вещи». Не могу позволить себе длинное цитирование, хотя делить эти тексты на фрагменты просто невозможно, но пусть об их выразительности скажут два небольших отрывка. Вот финал первого стихотворения:
Нечаянно
подняла я голову.
С кладбищенского холма
открывается вид на жизнь –
без меня, без нас.
Потрясающий вид.
А вот одна лишь строфа из второго, в котором автор обращается к старьёвщику-арабу, идущему по иерусалимской улице:
Есть такая старая вещь –
мир она называется. Хочешь?
Правда, есть и война –
ой, какая старая вещь!
Книжка Зинаиды Палвановой и оформлена соответственно её поэтической сути. Снова могу сказать, что «мейнстрим» художественного оформления поэтических книг выражается у нас в использовании репродукций мастеров живописи и графики. У Палвановой в книге – любительские фотографии: улицы, дворики с развешенным бельём, пустыри и даже домашние кошки. Это ли не вызов апологетам высокого искусства? Нет, никакой не вызов. Это снова верность себе, своему чувству и своему мироощущению. Это действительно счастье без прикрас, заявленное в названии книги.
Что же касается самого понятия «счастье», такого вроде бы понятного и такого ускользающего при попытке определения, то поэтесса дала нам сборнике два взгляда на него. Это очень разные взгляды – но ведь и жизнь всё время разная. Важно, что это очень честные взгляды:
Утром в Иерусалиме,
в переулке вертикальном –
счастьем, словно откровеньем,
озарённое лицо.
Никогда я не узнаю
о прямой причине счастья
утром в Иерусалиме.
И не важно, и не важно.
Есть оно – об этом весть.
Это – фиксация счастья другого человека, незнакомого. Но для такой дружеской фиксации должно быть внутреннее созвучие.
А вот о счастье собственном – мудро, просто, очень точно, очень доверительно:
Как относиться к собственному счастью?
Нет опыта, сноровки нет. Попробуй
Смириться. Отрабатывай подённо.
Даст Бог, и перед счастьем устоишь.
И здесь – против течения…
Ноябрь 2003
СОГЛАСИТЬСЯ С ПРАВДОЙ
Зинаида Палванова. ЭНЕРГИЯ СОГЛАСИЯ. Стихи. Иерусалим, «Скопус», 2009.
Да нет, может, так и следует писать дневник, так именно и говорят о сокровенном – без выдумки, не нарочито, все как есть.
Под звездами, под потолками
по речке времени сплавляюсь,
а дневниками, как руками,
за дни прошедшие цепляюсь.
Зинаида Палванова, несомненно, лирик, тонкий, глубоко чувствующий родину, природу, людей. В наше время, когда эстетство, не столько истинное, гармонично присущее, сколько деланное, показное, ценится превыше всего, приятно понимать, что есть поэты типа Зинаиды Палвановой, пробивающиеся прежде всего к правде чувства, желающие говорить по существу, искренне, исповедально. Да, эта лирика дневниковая, но прикоснуться к другой жизни, понять ее, не означает ли, что поэт достиг своей цели – достучаться до тебя, исповедаться.
Доброе лицо, с улыбкой глядящее на тебя с обложки книги, абсолютно адекватно образу поэта, становящемуся как бы твоим старым знакомым по ее прочтении. Подруга, друг…
Немного грустновато, конечно, поскольку за всем услышанным тонкой тенью сквозит одиночество, грусть близкого старения, разлука. Ничего не поделаешь, но ведь он не мог оставить тебя равнодушно-безучастным, этот дневник, исповедь другой, женской жизни, трогательной, хотя и мало похожей на твою собственную.
Рано лягу, запросто усну,
сладкий сон увижу о любви.
Господи, похожи на весну
крашеные волосы мои!
И еще кое-что важное: какой-то теплый, проницающий свет, или, вернее, свечение так и струятся со страниц этой книги. Поэтическая печаль, нежность и правда, без прикрас и без претензий… Спасибо вам за них, Зинаида Палванова.
А в заключение хочется полностью привести короткое стихотворение, очень, мне кажется, характерное для этой книги:
Холода будто ветром сдуло,
и зацвёл миндаль на задворках.
Я лицо в него окунула –
пахнет счастьем тревожно и горько.
Пахнет солнцем легко и печально,
пахнет горем прохладно и нежно.
Я сюда угодила случайно,
я отсюда уйду неизбежно.
Этот запах – судьбу он прощает
за угрозы со всех сторон.
Этот запах – он всё обещает,
ничего не изменит он.
Холода будто ветром сдуло,
и зацвёл миндаль на задворках.
Я лицо в него окунула –
пахнет правдой просто и горько.
ВИКТОР ГОЛКОВ
Вильям Баткин
БЛАГОДАРИТЬ СУДЬБУ ЕЖЕМИНУТНО…
Из цикла «Литературные портреты израильских поэтов»
Зинаида Палванова
Все в этой женщине сошлось – в стихах – упрямство сильных поз и страсть неробкая берез из перелесков Подмосковья, где и, казалось, быть корням, но взрывы рифм и ритм верлибра, естественно, неповторимо звучат в горах Иерусалима, и в каждой из внезапных строк услышан Ближний наш Восток и материнской крови ток...
Зинаида Палванова
Все в этой женщине сошлось – и лад души ее нежнейшей не смят, не тронут, не скукожен тяжелой ношею абсорбции, хотя порою мы, мужчины, в нытье исходим и в отчаянье, – лишь только счет истает в банке, и даже, если мне неведом потенциальный «минус» поэтессы, я знаю, я нутром уверен – банк ее метафор – так щедр, так полон, так бесчислен, что ей писать взахлеб, а нам – нам ожидать нетерпеливо – на полосах израильской прессы, на магазинных книжных полках – два слова, набранных курсивом или строго, прямо, как решил компьютер, – Зинаида Палванова.
В отличие от многих русскоязычных поэтов, и хороших, и разных, чья литературная судьба типична для представителей большой алии и складывалась уже в Израиле, Зинаида Палванова как поэтесса сформировалась еще в Москве. Борис Камянов, знавший, по его выражению, юную и очаровательную Зиночку еще в 1960 годы, восторженно и дружески встретил ее в аэропорту имени Бен-Гуриона, а в 1996 году, в предисловии к ее первой в Эрец-Исраэль книге «Утонувшее море» напишет: «...за эти годы у Зиночки вышло в России три сборника стихов. Прочитав их, я открыл для себя совершенно нового поэта: не просто глубокого, но мудрого, не просто талантливого, но – в лучших стихах – блестящего...».
И это – Борис Камянов, чей высокий непогрешимый вкус, чья жесткая, как наждак, взыскательность и требовательность к чужим стихам, впрочем, как и к своим, известна и корежит многих его собратьев по перу, в том числе и именитых, достославных. И еще, чтобы не возвращаться более к взгляду авторитетов. Допущенный однажды в святая святых – к библиотеке поэтессы, тщательно подобранной, репатриировавшейся вместе с хозяйкой, я обнаружил надпись на книге стихов Владимира Соколова, едва ли не лучшего лирика русского советской эпохи: «Поэту Зине Палвановой. Растущей прямо на глазах на ее уверенное будущее и светлое здоровье».
Тотчас обращаю внимание на дату дарственной надписи и четверь века спустя убеждаюсь в предвидении большого русского поэта: счастливо, почти мгновенно, словно к густым ветвям капельного орошения, Зиночка подключилась к вековым и современным истокам Земли обетованной, выявила жизнелюбие – дерзкое, неистощимое, и растет буквально на наших глазах, а уверенное будущее оборачивается заслуженно удачливым настоящим и не вызывает сомнение предстоящее...
Судьбе было угодно – в Москве нас, словно ветром шквалистым, разнесло во времени, но едва не столкнуло в пространстве – в редакции журнала «Дружба народов» – в узких ущельях ее коридора и тесных кельях ветхого одноэтажного здания, притороченного к величавой толстовской усадьбе; где вольготно разместилось Правление Союза Писателей, – в восьмидесятые годы Зинаида Палванова печатала в «Дружбе народов» свои стихи, а я в семидесятые – поэтические переводы с украинского и белорусского.
А встретились мы уже в Израиле, отчего-то угодливо вынырнула в памяти дата – 11 июня 1997 года, шёл лишь первый год после моей репатриации – в переполненном, едва ли не последнем ночном автобусе Тель-Авив-Иерусалим группа столичных писателей возвращалась после шумного совещания, мы с Зиночкой оказались случайно рядом на задних сидениях и. вдруг разговорились, словно издавна знали друг друга и намедни расстались – шепотком, но взахлеб, обо всем, но не о стихах, главное я помню – о жизни, и в стране исхода, и уже здесь, на Земле обетованной, позднее счастливо натолкнусь на ее строку: «...Здесь, в стране Исхода, удастся ли мне вернуться к себе?» И она еще сомневалась!
Понятно, я был очарован нечаянной попутчицей своей, но сегодня не об этом речь, со временем, перечитывая первую израильскую книгу поэтессы «Утонувшее море» и ее нечастые публикации в нашей центральной прессе, я вновь и вновь пытаюсь ответить себе на один вопрос – вечный и главный, многосложный и непостижимый, точнее, не вопрос, а раскрыть тайну настоящей поэзии.
Естественно, я не ломлюсь в открытую дверь и имею в виду не табуны рифмованных строк, прорвавшиеся на страницы печати и заполнившие или заполонившие, словно солевые потоки, даже уважаемые и тиражируемые журналы и книжные издательства – технический уровень стихосложения растет с геометрической прогрессией и даже у профессионалов так трудно, так мудрено, надеясь лишь на собственный вкус, отличить истинное от имитации, зерно от плевел... Но тайна – не в том, чтобы отличить, а понять, конечно, прежде всего – для себя, тайну таланта единиц, покоряющих нас нешумным волшебством своего напряженного слога.
Три раздела в книге стихов Зинаиды Палвановой «Утонувшее море» – словно три сосуда сообщающихся, словно три горных озера, незамутненных и плещущих, естественно и настойчиво, перетекающих и питающих друг друга – то ли так писалось, то ли преднамеренно составленных – нам знать не дано.
В первом разделе «Пробуждение» предложены интонации внезапного, навеянного временем зарождения нового для автора и естественно, для его потенциальных читателей, чувства, освобождающего от привычных, но сковывающих, отягощающих – так, услышав зов приближающейся весны, пробуждается природа.
«Во мне проснулось что-то, / само проснулось что-то, / не разбирая времени. /И в абсолютной темени / зажгла я лампу ярко / и села за работу / с предчувствием подарка.
Отчего-то я ощущаю право соучастия в этом пробуждении, когда поэтесса, вздохнув свободно, блаженно, отрешается от прошлого, чтобы к нему никогда не возвращаться.
Очевидно, открывающее раздел стихотворение, следует привести полностью – ведь в нем душа всей книги:
Опять навстречу грустным и веселым
У грустных и веселых на виду
Иду, забыв, куда, зачем иду...
И ухожу все дальше от вранья
Несчастного – от возраста и званья,
И возвращаюсь незаметно я
К серьезности и чистоте существованья.
В конце всего-всего идти бы мне
К моей любимой цели без названья
И, погружаясь в радость узнаванья,
Отчаянно вернуться на земле
К серьезности и чистоте существованья.
Зинаида Палванова не помечает стихи датами, но, словно дерево, многоголосо и звонко шелестя листвой, тянет ветви ввысь, к небесам, так крепкие и тревожные строки первых двух разделов «Пробуждение» и «Рябиновый сад» закономерно и объяснимо льнут и стремятся к третьему – «Здешний свет», освещенному светлой, но обеспокоенной любовью к новой земле обитания, в которой корни ее мамы, не забытые » обнаруженные еще в России.
Там, в стране Исхода, и на плотных страницах, малоформатных и уснащенных твердой вязью русского шрифта первых двух разделов книги поэтесса, горестно оглядываясь, оставляет и тоску по своим родителям, которых «лагеря для жизни берегли, несвобода берегла для жизни», и своих ровесников – «поколенье неродившихся на свет, черная дыра на белом свете», и деревни детства, и Украину, где юная Зиночка «не боялась местного труда, торф резала на пламенном закате», – и свою любовь, раннюю и ранимую, и семью возникшую, но рухнувшую в одночасье.
Но если в первых двух разделах книги Зинаида Палванова – талантливый русский поэт, без оговорок и сомнений подтверждающий истинность этой принадлежности, «лирик по складу своей души, по самой строчечной сути», то уже в третьем разделе и в нынешних публикациях она мне интересна прежде всего как русскоязычный израильский поэт, принявший, пользуюсь ее непогрешимой формулой, «страну Прихода», при всей сложности и неординарности абсорбции.
Скажу откровенно: мое желание набросать портрет поэтессы или точнее, попытка, по мере сил, такого портрета возникли у меня, не умаляя ранее написанного, именно от восхищения ее израильской поэзией – приглушенным и непритворным, порой – робким и застенчивым признанием в любви к Земле обетованной.
И чем глубже и увлеченней вчитываюсь я в строки Зинаиды Палвановой, тем резче и яснее, громче и настойчивей слышится мне в поэзии этой обаятельной женщины тема любви, – главный и в основе, и в деталях мотив ее творчества, естественно, с вариациями – любви дочери или матери, жены или возлюбленной, взволнованной, потрясенной «оля-хадаши» или обретающей уверенность репатриантки.
Мы уже упоминали строки о трагической судьбе мамы Зиночки, но вот стихотворение «Яблоко от яблони» – едва прикоснувшись, я исхожу от боли: «...Полуодиночеству конца / я не вижу. Мама, почему же /девочкой росла я без отца, / взрослой женщиной живу без мужа?..» / Но молодая женщина не сдается во власть такой наследственной обреченности, обретает силы, пытается уберечь – себя и сына – «от неправды, нелюбви, нечуда». «...Может быть, за это, даст Господь, / яблоко от яблони опасной / упадет подальше. Наша плоть / Станет к счастью здешнему причастной...».
На высоких и предельно искренних, исповедальных тонах – любовная лирика Зинаиды Палвановой – свой взгляд на такое емкое и многосложное, каверзное и противоречивое состояние женской души – ее счастье или стремление к счастью – скажем так, упрощенно – во взаимоотношениях с Мужчиной.
Помните, у В. Маяковского, поэта, ныне забываемого и отвергаемого, но лирика – и великого, и тонкого: «...В этой теме, и личной и мелкой, / перепетой не раз и не пять, / я кружил поэтической белкой / и готов кружиться опять».
Конечно, любовная лирика – не роман Льва Николаевича, в котором тончайшие оттенки любви главной героини излагаются и истолковываются на сотнях страниц, добросовестно переписанных и отредактированных Софьей Андреевной, – у стихов – иное предназначение и форма изложения, но суть одна – любовь Женщины и Мужчины, вечное великое чудо и трагедия.
Если в давние времена святость браков сберегалась и традициями, и канонами религии, и мнением общества, а в еврейской ортодоксальной среде и ныне – галахической чистотой отношений, то в современном светском мире количество разводов стремительно приближается к числу заключенных браков – и конфликт, схватка, столкновение любви и ненависти двух любящих сердец зачастую превращается в долгую и кровоточащую сечу между Женщиной и Мужчиной.
Не избежала личной трагедии и героиня стихов Зинаиды Палвановой, – не берусь судить или даже измышлять о ее причинах, но гордость и достоинство, целомудренность и лаконичность в стихах-исповедях моей современницы и коллеги потрясает и может служить, извините за высокий слог, образцом для других:
Не показала застарелой боли,
Не допустила неуместных слез.
Мне помогал не выходить из роли
Неловкости и радости наркоз.
Одна осталась. На сознанье разом
Обрушился внезапный твой приход.
Раздавлена душа, раздавлен разум.
Не приходил ко мне ты ровно год.
Потом на мир смотрела из окна я…
Земному на земле не прекословь.
И взмыла ввысь несчастная, живая,
Свободная от близости любовь.
Прошли годы, – отлетели, словно каштановый листопад по осени, навалились, словно снега январские, густые и плотные, героиня стихов поэтессы остается одна с сыном, в окружении подруг, тоже израненных жизнью, внезапно или после долгих раздумий, услышав незабываемый материнской крови ток, репатриируется в Израиль и здесь, спустя время нелегкое и тревожное, едва ли не в разгар войны в Персидском заливе, под вой сирен обретает свое женское счастье:
Наблюдаю с волненьем в крови,
Как по-детски к тебе спеша,
Медицинское чудо любви
Совершает моя душа.
Так открытому сердцу мил,
С первых взглядов такой родной,
Словно целую жизнь заменил –
Ту, оставшуюся за спиной.
Так сошлось – внезапное счастье обретённой любви совпало словно чудом, с любовью к Земле обетованной, словно в той давней пронзительной мелодии шведской четвёрки АББА. «Победитель получает всё!»
Понятно, можно судить и рядить: пришло женское, по-русски, бабье счастье и пробудилась любовь к Земле предков. Но мне представляется иначе: только приняв – и навсегда – всем сердцем женским ли, мужским дарованную Всевышним Землю, нашу Эрец-Исраэль, – и полюбив ее, ты получаешь Счастье... Не об этом ли «Иерусалимское откровение» поэтессы: «Утром в Иерусалиме, / в переулке вертикальном, / счастьем, словно откровеньем,/озаренное лицо...» Или вот это: «Как относится к собственному / счастью? Глазам своим не верить, удивляться? / Благодарить судьбу ежеминутно? / Рассказывать знакомым и чужим? / Как относиться к собственному / счастью? / Нет опыта, сноровки нет. Попробуй / смириться. Отрабатывай поденно. /Даст Бог, и перед счастьем устоишь».
О любовной лирике Зинаиды Палвановой я мог бы говорить нескончаемо, но пора и честь знать, следует потесниться на полосе печатной для других авторов либо посвятить отдельный разговор, но вот о художественных особенностях ее поэтического слога поведать намерен.
Но все эти особенности – черты, штрихи, атрибуты поэзии Зинаиды Палвановой, – принадлежность ее мастерства, наработанные с годами или зачерпнутые интуитивно из самой глуби сердца любящего и нежнейшего, – лишь для одной цели: услышать себя и с предельной точностью, без промаха, вложить в строчку, в дыхание стиха.
Всего не перечислишь, выделю лишь главные, узловые или – есть хорошее слово – стержневые: сосредоточенный читатель, верно, обратил внимание – в начале нашего разговора упомянул я об арсенале метафор поэтессы – он щедр, и полон, и бесчислен – богатстве, которым она пользуется и легко, и расчетливо, словно любимым и проверенным оружием.
Приведу лишь несколько примеров, но им нет числа – без скупости, но к месту рассыпанных в ее хрупких и отточенных строчках: «...длинный сиреневый шарф, / закинутый за спину, / по земле волочится, / как шлейф королевы / – ясное дело, это шлейф прошлой жизни...» – светловолосой женщины, явно новой репатриантки... Или: «...Книжная птаха снует в облаках / и лепит мою судьбу / из ранних израильских утр, / из остатков надежды...». Или:
Как послы двух держав –
двух наших жизней –
мы с тобой обменялись
при встрече
чем-то вроде верительных
грамот –
влюбленными текстами...
Или:
...Холмы и сосны / занимались его абсорбцией...
Или:
...Ты входишь, напряжен и тих, / в начале суетного дня. / Исходит свет из глаз твоих / и вламывается в меня...
В ритмах ее стихов – и ястребиная ярость, и скороговорка, и величавый чеканный верлибр – легко и изящно, пластично и играючи, прислушиваясь к себе и меняя дыхание, переходит поэтесса с одного размера на другой, но вот с палвановским верлибром сложные у меня отношения: то ли я обделен слухом, то ли обиженно заявила о себе старая закалка – не всегда в ее нерифмованных строчках прослушиваю лад и смущаюсь и тревожусь оттого, ибо, читатель это понял – стихи Зины мне далеко не безразличны или, точнее, – я к ним неравнодушен, а именно в последних ее публикациях рифма, которую люблю безмерно, напрочь отсутствует. Конечно, возразят мне оппоненты, знатоки утонченные и именитые, им и карты в руки – так и строится едва ли не вся Мировая поэзия, и англо-американская, и французская, да и наша, израильская, ивритская, которую я знаю, увы, лишь в переводах, и, возможно, я не прав, а правда моя в другом: за последние десять лет культура современного Израиля, ее русскоязычная ветвь – ровно талантливая и шумливая, обрела в прекрасном и светлом лике Зинаиды Палвановой, в ее чистой и встревоженной поэзии достойного своего представителя.
Вспоминаю: когда в марте 2001-го в «Новом журнале» (Нью-Йорк) были опубликованы мои размышления о современной поэзии русскоязычного Израиля, «У этого воздуха ткань совершенно другая…», всего десять имен, в том числе и о З. Палвановой, откликнулись ее друзья и почитатели, ныне разбросанные по всему миру.
И так радостно на душе услышать или прочесть сегодня добрые слова о нашей милой Зиночке Палвановой:
«Стихи Зинаиды Палвановой застенчивы и обаятельны. Они, я бы сказал, женственны и мужественны одновременно. Они преодолевают страдания и помогают преодолевать страдания другим».
Анатолий Алексин
«Уже много лет я радуюсь, читая стихи Зины Палвановой: удивительная чистота звука и чувства делают их очень подлинной поэзией».
Игорь Губерман
«Я помню Зину на юной лыжне, еще извилистой, еще не очень уверенной. Ее поэтический бег становится все стремительнее, колея – все глубже. Зрелые стихи, с молодым напором написанные ею за последние 14 лет в бесснежной стране, не спутаешь ни с какими другими».
Тамара Жирмунская
«В стихах Зинаиды Палвановой присутствует та чудесная внятность голоса, интонации, которая исключает любую фальшь и утоляет суетное беспокойство, столь присущеее современной литературе».
Дина Рубина
Зинаида Палванова
Женщина, читающая псалмы
Молодая красивая женщина,
что сидит напротив меня в автобусе,
держит перед собою
крохотную книжку псалмов.
Шевелятся яркие губы
ритмично, божественно!
И вдруг, оторвав глаза от букв,
она кого-то в окне заметила
и заметалась, как птица.
Она стучала в окно,
она кричала водителю,
она хотела выскочить из автобуса,
но никто её не услышал.
Клетка автобуса
продолжала свой путь.
Постепенно красавица успокоилась.
Может статься,
так оно лучше, лучше,
потому что услышал ее,
может статься,
тот, с кем она шепталась
перед тем, как метаться…
Декабрь в Иерусалиме
Игорю Бяльскому
Что за время года настало?
Я гляжу на кусты багряные,
на плывущие тучи рваные –
это осень, конечно, осень.
Что за время года настало?
Я гляжу на пальмы окрестные,
на густые цветы неизвестные –
наконец-то прохладное лето!
Что за время года настало?
Я гляжу на холмы заоконные,
на террасы нежно-зелёные –
сердце глупое чует весну.
Всё смешалось в Ерушалаиме.
Я гляжу на миндаль седой –
то ли после беды, то ли перед бедой.
Это просто зима, зима…
Всё смешалось в Ерушалаиме
в несусветное настоящее,
пересаженное, щемящее,
перегруженное, летящее.
Кто распутает, кто рассудит?
Только снега и нет,
только снега и нет –
он пойдёт во сне
и разбудит…
Слушая кантора
Господь одинок.
Мы чуем истоки.
Мы ближе к Нему,
когда одиноки.
Дыханье Творца –
за ликами плоти.
Мы ближе к Нему,
когда мы в работе.
Безвестен Господь –
свершенья несметны.
Мы ближе к Нему,
когда незаметны.
Улыбка Творца –
в сотворённой природе.
Мы ближе к Нему,
когда мы уходим.
Текут поколения
жизни земной…
А сам Он со всеми,
а сам он – Связной.
***
Осторожно зацвёл миндаль.
Как потом зарумянятся дали!
Нам, счастливым, часов не жаль,
мы с тобой весну наблюдали.
Пусть назавтра явились ветра,
пусть дожди занавесили дали,
нас уже не обманешь – вчера
мы с тобой весну наблюдали!
Пусть озяб календарь на стене,
пусть хватает за горло простуда,
мы поверили робкой весне,
мы с тобой не забудем про чудо.
Белый свет могуч и раним.
Пусть опасно гнутся деревья,
ты – хранитель тепла и доверья,
я – хранитель тепла и доверья,
мы весну, как дитя, сохраним.
***
Ты приехал, мы купаемся немыслимо
в Мёртвом море под живым дождём.
Что если от сказочного плаванья
сказочно теперь мы заживём?
Позабудем о нелепом возрасте,
пуд семейной соли растворим,
молодыми, стройными, влюблёнными
возвратимся в Иерусалим!
Навсегда избыв мороку тяжести,
мы освободимся изнутри…
Можно быть могучими и нежными,
поскорей на горы посмотри!
Завтра облик этих гор изменится,
буднично придавят их века,
солнце шпоры в них вонзит безжалостно…
Это будет завтра, а пока
дымка на горах сквозит зелёная,
мокрый свет пробился с высоты.
В Мёртвом море плавая прижизненно,
ко всему готовы я и ты.
***
Ещё не закончен путь,
Ох, сладок остаток дня!
Господь не дает мне уснуть,
Господь тормошит меня.
Слова забываю, как роль,
и не на заре встаю.
Внезапно вторгается боль
в нестрогую жизнь мою.
Сжимаюсь невольно сперва.
Не хочется боли мне.
Но ясно слышу слова
в открывшейся тишине –
и я вспоминаю роль,
и я на заре встаю.
и тает божественно боль,
когда её не таю.
Ещё не закончен путь.
Ох, сладок остаток дня!..
Господь, не давай мне уснуть,
Господь, тормоши меня.
Ягодка
Виктору Енютину
В лес по ягоды ходили мы гурьбою.
Выросла – пошла с одним тобою.
Глядь, одна по ягодку, по внучку
еду на автобусе в Холон*.
Достаю из сумки авторучку –
колыбельные берут меня в полон.
Кто у нас – то в розовом, то в красном –
в центре мира, на лугу матрасном?
Привыкаем к чуду понемногу.
Дом телячьей нежностью пропах.
На пути обратном всю дорогу
ягодка моя стоит в глазах.
Припасённая судьбою милость,
новая любовь пришла, явилась.
Здравствуй, ягодка, улыбчивая крошка!
Бабкиной души негородской
переполнено закатное лукошко,
и шумят берёзы над рекой…
***
Автобус в гору ползёт.
Читает псалмы соседка моя.
Я строчки верчу в уме.
Каждый занят делом своим.
В окнах – Иерусалим.
И вдруг – сирена.
День памяти жертв Катастрофы сегодня.
Автобус остановился.
Пассажиры встали.
Ревёт сирена почти равнодушная,
а время застыло, как человек,
и прячет лицо непослушное…
Ёжик
Это что там лежит на дороге?
Это кто там лежит на дороге?
Это ёж, развороченный ёж.
Различишь торчащие иглы,
беззащитно торчащие иглы,
и глаза поскорей отведёшь.
Ёжик, маленький и колючий,
ёжик, тихий и невезучий,
здесь дорогу переходил…
Шум ночной нарастал железно,
рёв ночной нарастал железно
и накрыл, и жизнь погасил.
Иглы все как одна бесполезны,
если ночью от ватной бездны
убежать не хватает сил…
Это что там лежит на дороге?
Это кто там лежит на дороге?
Ёжик, ёжик на этот раз.
Ёжик, маленький и колючий,
ёжик, тихий и невезучий,
он иголки свои не спас.
***
Я ничем не могла ей помочь.
Среди белого дня на неё навалилась ночь.
В хостель* она ни за что не хотела.
Теряла зубы, чернела, худела.
Пришлось переехать всё же.
И что же?
Ну и дела –
она расцвела!
Я у неё в гостях.
Куда подевался вечный страх?
Среди солнечного дня
она борщом угощает меня.
У неё картины пока не повешены,
со шкафов так и плещет цвет.
Мы ещё не старые женщины.
За стеной живёт холостой сосед…
Грязный двор за чистым окном.
Так подробности я замечаю,
словно в мире осеннем сквозном
за удачу теперь отвечаю.
* Разновидность социального жилья в Израиле.
ОТЗЫВЫ
на стихи Зинаиды Палвановой
Корней Чуковский, 1964 г.
«Приход весны» начал читать и читал с волнением, ощущая значительность и серьёзность, но, м. б., некоторую нехватку более общей мысли в любовных стихотворениях.
Александр Межиров, 1990 г.
Палванова умеет так очистить пространство стиха от стереотипов, что возникает чистый белый лист, на котором всё можно писать заново и всё будет сказанным впервые.
Арнольд Каштанов, 2000 г.
Посмотрел оглавление журнала и увидел: Зинаида Палванова. Вам известно моё отношение к Вашей поэзии. Поэтому сразу открыл, как открываю бутылку вина из Шило или Псагот, предвкушая удовольствие. И не ошибся.
Ион Деген, 2013 г.
Стихи Зинаиды Палвановой застенчивы и обаятельны. Они, я бы сказал, женственны и мужественны одновременно. Они преодолевают страдания и помогают преодолевать другим.
Анатолий Алексин
Уже много лет я радуюсь, читая стихи Зины Палвановой: удивительная чистота звука и чувства делают их подлинной поэзией.
Игорь Губерман
Я помню Зину на юной лыжне, еще извилистой, еще не очень уверенной. Ее поэтический бег становился все стремительнее, колея – всё глубже. Зрелые стихи, с молодым напором написанные ею в бесснежной стране, не спутаешь ни с какими другими.
Тамара Жирмунская
Обманчиво простые и непритязательные стихи Зинаиды Палвановой – благодарное чтение. Вера, надежда и любовь обильно рассыпаны в их пространстве, словно звезды в ночном небе над Святой Землей. Да и мать их Софья, она же мудрость, стоит где-то в отдалении, с печальной и светлой улыбкой наблюдая за нашим «прижизненным плаванием по Мертвому морю». От души рекомендую читателям эту небольшую, но прекрасную книгу.
Бахыт Кенжеев
Зинаида Палванова – лирик до мозга костей. За каждой её строкой встают перипетии человеческой судьбы автора, не защищённые никаким лукавством. <...> Она творит свой художественный мир, не смущаясь негромкостью голоса: настоящее не требует форсированных интонаций.
Даниил Чкония
Зинаида Палванова – один из самых ярких и проникновенных поэтов русского зарубежья. В её стихах присутствует та чудесная внятность голоса, интонации, которая исключает любую фальшь и утоляет суетное беспокойство, столь присущее сегодня современной литературе.
Дина Рубина
...и снова поднимаются в цене полузабытые понятия: талант, сердечность, честь, негромкость – всё то, с чем обращаются к узкому (пока) читателю стихи Зинаиды Палвановой. Бог даст, и широкий откликнется.
Дмитрий Сухарев
Отличная книга, отличные стихи, полные юмора, умные, честные и понятные.Йонатан Барг, поэт
Зинаида Палванова принадлежит к числу наиболее глубоких и узнаваемых поэтов, пишущих в современном Израиле по-русски. В её поэзии точность мысли и прозрачность языка сочетаются с полутонами восприятия мира, способностью уловить и передать оттенки настроения и смыслов, глубиной и многозначностью поэтического высказывания. Палванова раз за разом обращается к трагичности человеческого существования в мире и истории, не уходя ни к позёрству, ни к озлобленности, ни к цинизму. Парадоксальным образом, в своей кажущейся несовременности ясность поэтической речи и гуманизм мировосприятия делают её поэзию заострённо современной.
Денис Соболев,
писатель, профессор кафедры ивритской и
сравнительной литературы Хайфского университета
Спасибо, Зиночка, спасибо от души!
Стихи читал не я – они читались сами.
Но чем они волшебно хороши –
Увы, не объяснить иначе как стихами...
Эрнст Левин
Мюнхен, at 2013-09-27
